ТРИ СЕСТРЫ – часть 3

А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!



Ольга. Да, но только холодно. Здесь холодно и комары...

Вершинин. Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат.

Лес, река... и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех

деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати

верстах... И никто не знает, почему это так.

Соленый. А я знаю, почему это так.

Все глядят на него.

Потому что, если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он

далеко, то, значит, не близко.

Неловкое молчание.



Тузенбах. Шутник, Василий Васильич.

Ольга. Теперь и я вспомнила вас. Помню.

Вершинин. Я вашу матушку знал.

Чебутыкин. Хорошая была, царство ей небесное.

Ирина. Мама в Москве погребена.

Ольга. В Ново-Девичьем...

Маша. Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не

будут помнить. Забудут.

Вершинин. Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь.

То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, - придет время, -

будет забыто или будет казаться неважным.

Пауза.

И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет

считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или,

положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь

пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша

теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной,

неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной...



Тузенбах. Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и

вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с

тем сколько страданий!

Соленый (тонким голосом). Цып, цып, цып... Барона кашей

не корми, а только дай ему пофилософствовать.

Тузенбах. Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое...

(Садится на другое место.)
Это скучно, наконец.

Соленый (тонким голосом). Цып, цып, цып...

Тузенбах (Вершинину). Страдания, которые наблюдаются

теперь, - их так много! - говорят все-таки об известном нравственном подъеме,

которого уже достигло общество...

Вершинин. Да, да, конечно.

Чебутыкин. Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой;

но люди всё же низенькие... (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для

моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

За сценой игра на скрипке.



Маша. Это Андрей играет, наш брат.

Ирина. Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был

военным, а его сын избрал ученую карьеру.

Маша. По желанию папы.

Ольга. Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.

Ирина. В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей

вероятности.

Маша. Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а

просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой

бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен -

я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас,

дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней

управы. И прекрасно... (В боковую дверь.) Андрей, поди сюда! Милый, на

минутку!

Входит Андрей.



Ольга. Это мой брат, Андрей Сергеич.

Вершинин. Вершинин.

Андрей. Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам

батарейным командиром?

Ольга. Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

Андрей. Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.

Вершинин. Я уже успел надоесть вашим сестрам.

Ирина. Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня

Андрей! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.

Вершинин (глядя на рамочку и не зная, что сказать).

Да... вещь...

Ирина. И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

Андрей машет рукой и отходит.



Ольга. Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные

штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей, не уходи! У него манера -

всегда уходить. Поди сюда!

Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.



Маша. Иди, иди!

Андрей. Оставьте, пожалуйста.

Маша. Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то

влюбленным майором, и он нисколько не сердился.

Вершинин. Нисколько!

Маша. А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!

Ирина. Или влюбленный профессор!..

Ольга. Он влюблен! Андрюша влюблен!

Ирина (аплодируя). Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен! Чебутыкин (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за

талию)
. Для любви одной природа нас на свет произвела! (Хохочет;

он все время с газетой.)


Андрей. Ну, довольно, довольно... (Утирает лицо.) Я всю ночь

не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал,

потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце

так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с

английского.

Вершинин. А вы читаете по-английски?

Андрей. Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это

смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал

полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета.

Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а

Ирина знает еще по-итальянский. Но чего это стоило!

Маша. В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не

роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много

лишнего.

Вершинин. Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется,

нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен

умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого

города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою

разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни

мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас

заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как

вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока

наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на

земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и

если нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к

ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и

отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.

Маша (снимает шляпу). Я остаюсь завтракать.

Ирина (со вздохом). Право, все это следовало бы

записать...

Андрея нет, он незаметно ушел.



Тузенбах. Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет

прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя

издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать...

Вершинин (встает). Да. Сколько, однако, у вас цветов!

(Оглядываяась.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался

по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном н с печами, которые всегда

дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов... (Потирает руки.)

Эх! Ну, да что!

Тузенбах. Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался

немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня

православный...

Пауза.

Нужен реферат, сочинение, конспект? Тогда сохрани - » ТРИ СЕСТРЫ – часть 3 . Готовые домашние задания!

Предыдущий реферат из данного раздела: ПУШКИН И КЮХЕЛЬБЕКЕР. Ю. Тынянов – часть 15

Следующее сочинение из данной рубрики: Идейная структура «Капитанской дочки» (Капитанская дочка Пушкин А. С.) [1/2] – Часть 1

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
ТРИ СЕСТРЫ – часть 3.