Проблема Востока и Запада в творчестве позднего Лермонтова (Разное Лермонтов М. Ю.) [1/2] – Часть 3

Европеизация проявляется в нем как отсутствие своего, т. е. неискренность и склонность к декламации. Не случайно про Грушницкого сказано, что он умеет говорить только чужими словами ("он из тех людей, которые на все случаи жизни имеют готовые пышные фразы") и храбрость его - "не русская храбрость" (6, 263). Значительно сложнее печоринский тип.

Во-первых, его европеизация проявилась в приобщении к миру титанов европейской романтической культуры - миру Байрона и Наполеона, к ушедшей в прошлое исторической эпохе, полной деятельного героизма. Поэтому если европеизм Грушницкого находится в гармонии с современностью, то Печорин в ссоре со своим временем. Но дело не только в этом.

Для того чтобы понять некоторые аспекты печоринского типа, необходимо остановиться на главе "Фаталист". Проблема фатализма переживала момент философской актуализации в период конфликты между романтическим волюнтаризмом и историческим детерминизмом в европейской и русской философии 1830-1840-х гг. [10] Повесть "Фаталист" рассматривается обычно как монологическое изложение воззрений самого автора - его реплика в философской дискуссии тех лет. Результатом такого подхода является стремление отождествить мысль Лермонтова с теми или иными изолированными высказываниями в тексте главы.

Правильнее, кажется, считать, что о мысли Лермонтова можно судить по всей архитектонике главы, по соотношению высказываемых в ней мыслей, причем главной задачей главы является не философская дискуссия сама по себе, а определение в ходе этой дискуссии характера Печорина. Только такой подход способен объяснить завершающее место "Фаталиста" в романе. При всяком другом "Фаталист" будет ощущаться - явно или скрыто - как необязательный привесок к основной сюжетной линии "Героя нашего времени".

Повесть начинается с философского спора. Сторонником фатализма выступает Вулич. Защищаемая им точка зрения характеризуется как "мусульманское поверье", и сам Вулич представлен человеком, связанным с Востоком.

Ввести в повесть русского офицера-магометанина (хотя в принципе такая ситуация была возможна) означало бы создать нарочито-искусственную ситуацию. Но и то, что Вулич серб, выходец из земли, находившейся под властью турок, наделенный ясно выраженной восточной внешностью, - уже в этом отношении достаточно выразительно. Вулич - игрок. Азартные игры: фараон, банк или штосc - это игры с упрощенными правилами, и они ставят выигрыш полностью в зависимость от случая.

Это позволяло связывать вопросы выигрыша или проигрыша с "фортуной" - философией успеха и - шире - видеть в них как бы модель мира, в котором господствует случай: Что ни толкуй Волтер или Декарт - Мир для меня - колода карт, Жизнь - банк; рок мечет, я играю, И правила игры я к людям применяю. [11] (5, 339) Как и в философии случая, Рок карточной игры мог облачаться в сознании людей и в мистические одежды таинственного предназначения, и в рациональные формулы научного поиска - известно, какую роль азартные игры сыграли в возникновении математической теории вероятностей. Воспринимал ли игрок себя как романтика, вступающего в поединок с Роком, бунтаря, возлагающего надежду на свою волю, или считал, что "судьба человека написана на небесах", как Вулич, в штоссе его противником фактически оказывался не банкомет или понтер, а Судьба, Случай, Рок, таинственная и скрытая от очей Причинность, т. е. как бы ее ни именовать, та же пружина, на которой вертится и весь мир. Не случайно тема карт и тема Судьбы оказываются так органически слитыми: Арбенин (Подходит к столу; ему дают место.

) Не откажите инвалиду, Хочу я испытать, что скажет мне судьба И даст ли нынешним поклонникам в обиду Она старинного раба! (5, 283-284) Но Судьба и Случай употребляются при этом как синонимы: Смотрел с волнением немым, Как колесо вертелось счастья. Один был вознесен, другой раздавлен им...

(5, 281) Между тем, с точки зрения спора, завязывающего сюжет "Фаталиста", Судьба и Случай - антонимы. Лермонтов подчеркивает, что и вера в Рок, и романтический волюнтаризм в равной мере не исключают личной храбрости, активности и энергии. Неподвижность и бессилие свойственны не какой-либо из этих идей, а их современному, вырожденному состоянию, когда слабость духа сделалась господствующей в равной мере и на Западе и на Востоке.

Однако природа этих двух видов храбрости различна: одна покоится на сильно развитом чувстве личности, эгоцентризме и рационалистическом критицизме, другая - на влитости человека в воинственную архаическую традицию, верности преданию и обычаю и отказу от лично-критического начала сознания. Именно на этой почве и происходит пари между Вуличем и Печориным, который выступает в этом споре как носитель критического мышления Запада. Печорин сразу же задает коренной вопрос: "...

если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок?" (6, 339). [12] Печорин, который о себе говорит: "Я люблю сомневаться во всем" (6, 347) - выступает как истинный сын западной цивилизации. Имена Вольтера и Декарта были упомянуты Казариным не для того, чтобы сыскать рифму к слову "карт": Лермонтов назвал двух основоположников критической мысли Запада, а процитированные выше слова Печорина - прямая реминисценция из Декарта, который первым параграфом своих "Начал философии" (главы "Об основах человеческого познания") поставил: "О том, что для разыскания истины необходимо раз в жизни, насколько это возможно, поставить все под сомнение". [13] Печорин не только оспорил идею фатализма, заключив пари с Вуличем, но и практически опроверг его.

Фатализму он противопоставил индивидуальный волевой акт, бросившись на казака-убийцу. Однако Печорин не человек Запада - он человек русской послепетровской европеизированной культуры, и акцент здесь может перемещаться со слова "европеизированной" на слово "русской". Это определяет противоречивость его характера и, в частности, его восприимчивость, способность в определенные моменты быть "человеком Востока", совмещать в себе несовместимые культурные модели. Не случайно в момент похищения Бэлы он "взвизгнул не хуже любого чеченца; ружье из чехла, и туда" (6,233). Поразительно, что в тот самый момент, когда он заявляет: "Утверждаю, что нет предопределения", - он предсказывает Вуличу близкую смерть, основываясь на том, что "на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы".

Западное "нет предопределения" и восточное "неизбежная судьба" почти сталкиваются на его языке. И если слова: "... видно было написано на небесах, что в эту ночь я не высплюсь", - звучат пародийно, то совсем серьезный смысл имеет утверждение Печорина, что он сам не знает, что в нем берет верх - критицизм западного человека или фатализм восточного: "..

.не знаю наверное, верю ли я теперь предопределению или нет, но в этот вечер я ему твердо верил" (6, 343-344). И показательно, что именно здесь Печорин - единственный случай в романе! - не противопоставляется "простому человеку", а в чем-то с ним сближается. Интересна реплика есаула, который парадоксально связывает покорность судьбе с русским, а не с восточным сознанием: "Побойся бога, ведь ты не чеченец окаянный, а честный христианин; - ну уж коли грех твой тебя попутал, нечего делать: своей судьбы не минуешь" (6, 346). [14] Но особенно характерна реакция Максима Максимыча.

Он решительно отказался от всяких умствований, заявив: "...штука довольно мудреная!" (правда, до него и Печорин "отбросил метафизику в сторону и стал смотреть под ноги" (6, 344), но, но сути дела, высказался в духе не столь далеком от печоринского. Он допустил оба решения: критическое ("эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны") и фаталистическое ("видно, уж так у него на роду было написано"). Проблема типологии культур вбирала в себя целый комплекс идей и представлений, волновавших Лермонтова на протяжении всего его творчества: проблемы личности и ее свободы, безграничной воли и власти традиции, власти рока и презрения к этой власти, активности и пассивности так или иначе оказывались включенными в конфликт западной и восточной культур.

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
Проблема Востока и Запада в творчестве позднего Лермонтова (Разное Лермонтов М. Ю.) [1/2] – Часть 3.