Портретные зарисовки: встреча Марьи Ивановны с Екатериной II

Конечно, цели восстания остаются для Гринева неясными, как не может попять он причин отчаянной храбрости Пугачева (вспомним его реакцию на калмыцкую сказку). Гринев продолжает называть Пугачева разбойником и даже советует ему «прибегнуть к милосердию государыни». Но все же фигура вождя восстания была настолько необыкновенна, а душа рассказчика была так подготовлена к восприятию впечатлений действительности, что он невольно потянулся к Пугачеву и увидел и понял в нем то, чего не видели и не понимали ослепленные ненавистью люди правительственного лагеря. Вот почему попытка Гринева защитить Марью Ивановну от Пугачева сменяется решением освободить ее с помощью Пугачева. Между Гриневым, вышедшим воевать против «разбойника» и «злодея», и Гриневым, с грустью смотрящим в белую степь, по которой унеслась тройка Пугачева, огромная разница-Гринева привлекает в Пугачеве размах, поэтичность, великодушие, широта натуры, Пугачева в Гриневе — честность, прямота, отсутствие дворянской спеси и какая-то юношеская незащищенность перед жизнью.

В двух последних главах повести, с «уходом» Пугачева, темп рассказа вновь убыстряется. Повествователю, в сущности, остается лишь подвести некоторые итоги и хотя бы бегло наметить завершение сюжета. Крупным планом нарисована только одна сцена — встреча Марьи Ивановны с Екатериной II. Но как раз эта сцена вызывает споры и недоуменные вопросы. В самом деле, как согласовать известное отрицательное отношение Пушкина к императрице с видимым благожелательным изображением ее в повести?

Остановимся на этой сцене. Она очень сложна по композиции. Мало того, что повествование ведется от лица Гринева, рядового дворянина XVIII века, для которого личность самодержца была священной и который, конечно, не мог думать о Екатерине II так же, как передовой поэт XIX века,— мало этого: Гринев рассказывает об императрице по впечатлениям Марьи Ивановны: «Я не был свидетелем всему, о чем остается мне уведомить читателя; но я так часто слыхал о том рассказы, что малейшие подробности врезались в мою память...» Образ Екатерины II, как он возникает в повести, характеризует не только восприятие Гринева, но прежде всего восприятие Марьи Ивановны. Важно и то, что за внешне сочувственным изображением императрицы угадывается иной подтекст, связанный с авторской позицией в обрисовке действительности.

Для чего вообще понадобилась Пушкину сцена свидания Марьи Ивановны с Екатериной II? Не только для того, чтобы слегка зашифровать суть повести перед цензурой. Эта сцена — необходимое звено в раскрытии всего замысла произведения. Гриневу нужно было рассказать о своем освобождении. Краткое сообщение об этом факте; могло породить у читателя мысль о гуманности императрицы. Пушкин создает такую ситуацию, которая обнаруживает случайность освобождения героя. Соиграясь в Петербург и не надеясь на личное свидание с императрицей, Марья Ивановна заготовила прошение о Гриневе. Но вряд ли это прошение оказало бы какое-либо воздействие на царицу. Недаром позднее, пробежав его первые строки, она сразу сказала: «Вы просите за Гринева?., Императрица не может его простить...» Если бы встреча с царицей состоялась в официальной обстановке, едва ли Марья Ивановна сумела бы так непосредственно и убедительно рассказать о существе дела, как это произошло в саду; акт милосердия, очевидно, не совершился бы. Нужна была встреча с «незнакомой дамой», и не во дворце, а в саду, нужен был разговор с этой дамой не как с царицей, а как со случайной собеседницей, чтобы справедливость наконец восторжествовала.

Как показана императрица в этой сцене? В искусстве XVIII века сложились две традиции в изображении Екатерины II. Одни поэты и художники (Рубан, Петров, Херасков, Левицкий), воздавая безудержную хвалу императрице, называли ее «ангелом во плоти», рисовали ее в пышной, парадной обстановке.

Другие, пытаясь раскрыть какие-то личные качества «государыни», показать ее в частной жизни, подчеркивали ее «простоту», «скромность», «доброту», «непритязательность» и т. д. (портрет работы Боровиковского). Но и тогда изображение Екатерины II объективно подчинялось задаче ее возвеличения и прославления. Характерно, что Державин, поставивший целью создать «очеловеченный», земной образ Екатерины II, заканчивал оду, посвященную ей, стихами:

  • Прошу великого пророка
  • Да праха ног твоих коснусь,
  • Да слов твоих сладчайша тока
  • И лицезренья наслаждусь!

В «Капитанской дочке» перед нами дама «в ночном чепце и в душегрейке». «Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую». Это портрет миловидной женщины, но отнюдь не ангела и не богини. Ореол божественности с царицы снят. Больше того, эта миловидная и приятная дама способна гневаться совсем не по-ангельски. Наблюдая за дамой, читавшей прошение, Марья Ивановна внезапно «испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному». А когда Марья Ивановна попыталась оспорить собеседницу, бросив резко: «— Ах, неправда!...» — «Как неправда!» — возразила дама, вся вспыхнув».

Конечно, Екатерина II проявляет известную человечность, прощая Гринева. Даже это маленькое душевное движение заслуживает поддержки: «Оставь герою сердце! Что же он будет без него? Тиран!» И в этом отношении Пушкин как бы дает своеобразный «урок царям»! Но поэт не идеализирует Екатерину II. Нельзя упускать из виду, что свое милосердие императрица связывает прежде всего с Марьей Ивановной («...я в долгу перед дочерью капитана Миронова»). А главное, простейшее сопоставление ее «щедрот» с великодушием Пугачева (а такое сопоставление напрашивается само собой) показывает истинные масштабы ее гуманности. Екатерина II простила, в сущности, невинного человека, худо ли хорошо ли, но все же выполнявшего свой долг и не нарушившего присяги. И прощение это определено случайными обстоятельствами. Пугачев щадит офицера, своего врага, не случайно, ибо чувство благодарности за сделанное добро и стремление к справедливости составляют отличительные качества его натуры.

Можно было ожидать, что повествование завершится сценой освобождения Гринева или хотя бы описанием той радости, которая охватила его, и той признательности, которую испытал он к императрице. Однако Пушкин обрывает мемуары Гринева фразой об отъезде Марьи Ивановны из Петербурга. Слова благодарности Екатерине II в повести так и не прозвучали.

Характерно, что в последующем изложении (уже от издателя) сообщение об освобождении Гринева соседствует со словами о его присутствии на казни Пугачева. До последних минут жизни Пугачева обоюдная симпатия героев не угасала (1-й вопрос к главам XIII—XIV). Правда, в повести нет сцены казни Пугачева — скорее всего по цензурным условиям (не мог Гринев спокойно и равнодушно рассказать о гибели человека, которому столь многим был обязан; немало, видимо, пришлось ему пережить во время казни,— на это есть намек в главе XII: «Мы точно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!..»). Скупые строки о том, что Пугачев узнал Гринева «в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу»,— эти строки накладывают последний штрих на мощную, героическую и трагическую фигуру вождя крестьянской войны. Зато еле заметная ирония пронизывает слова о «благоденствующем» потомстве Гриневых. Не очень большими милостями

осыпала Екатерина II род Гриневых, если одно село принадлежит «десятерым помещикам»! (Во времена поэта, как замечает В. Шкловский, «десятипановкой» иронически называли мелкопоместное имение).




загрузка...