Пересказ поэмы Блока «Двенадцать»

Первая песня поэмы носит характер экспозиционный. Герои появляются во второй песне. В разговоре о Ваньке и Кате принимает участие несколько человек;  Петрухе принадлежит последняя реплика:  — Ну, Ванька, сукин сын, буржуй,  Мою, попробуй, поцелуй!  Это личная тема Петрухи, голос его ревности и злобы на  изменщицу и разлучника. Здесь он звучит как случайный выкрик и сразу же заглушается голосом общего долга:  Революционный держите шаг!  Неугомонный не дремлет враг!  Товарищ, винтовку держи, не трусь!  и т.д.  Третья песня развивает эту тему: «Как пошли наши ребята в  красной гвардии служить...»

Зато в четвертой, пятой, шестой и  седьмой песнях мы оказываемся в кругу совершенно иных мотивов: Ванька с Катей раскатывают на лихаче, Петруха любовно  и грубо вспоминает Катю и ее неверность, всячески показывает  свою забубённую удаль («Эх, эх, согреши! Будет легче для души!»),  красногвардейцы охотятся за Ванькой, и шальная Петрухина пуля  настигает Катю. В сцене погони и убийства участвуют все двенадцать («Стой, стой! Андрюха, помогай! Петруха, сзаду забегай!..»), но здесь и дальше, в песнях седьмой и восьмой, Петруха  — главный герой.

 Начинается, развертывается и завершается его  драма, до которой остальным особого дела нет. Сцена убийства  знаменательно в этом смысле заканчивается уже знакомым призывом не забывать об общем долге: «Революционный держите  шаг! Неугомонный не дремлет враг!»  Петруха остается один на один со своей малой человеческой  трагедией. Сейчас он человек глубоко несчастный, тяжко нагрешивший и впавший в горькое, надрывное раскаяние:  И опять идут двенадцать,  За плечами — ружьеца.  Лишь у бедного убийцы  Не видать совсем лица...  Все быстрее и быстрее  Уторапливает шаг.  Замотал платок на шее —  Не оправиться никак...  Он настолько пал духом, что товарищи, которым вовсе не до  его маленькой трагедии, стараются его подбодрить. Сперва — по-  дружески, ласково...

Потом (поскольку Петруха надрывается  все пуще) — гораздо более сурово, требовательно и непримиримо:  — Не такое нынче время,  Чтобы нянчиться с тобой!  Потяжелее не будет бремя  Нам, товарищ дорогой!  Последний аргумент — решающий: Петруха замедляет торопливые шаги, вскидывает голову. Опять, как видно, торжествует тема общего долга. Последний куплет — по своей идейной  нагрузке — один из самых важных в поэме. Здесь вполне проясняется природа ее коллективного героя: красногвардейцы сознают величие времени и знают, что впереди их ждут еще более  суровые испытания.

Пристыженный Петруха перестает выворачивать душу, пробует взять себя в руки, «он опять повеселел». Но веселье его — горькое, надсадное, — не веселье, а все та же показная, залихватская, крикливая удаль, за которой прячутся и тяжелая тоска, и неутихающие угрызения совести. Тут-то он и начинает «пугать», грозится  кровью залить память о «зазнобушке», всуе поминает господа бога:  Эх, эх!  Позабавиться не грех!  Запирайте етажи,  Нынче будут грабежи!  Отмыкайте погреба —  Гуляет нынче голытьба!  Однако кого же он пугает? Ответ на это дает следующая, восьмая, гениальная по стиху песня, с удивительным мастерством воссоздавшая дух, колорит и форму народной «заплачки».

И тут эта горькая, надсадная, напускная удаль находит единственную цель:  Ты лети, буржуй, воробышком!  Выпью кровушку  За зазнобушку,  Чернобровушку...  В этой яростной вспышке есть своя глубокая психологическая  достоверность: у Петрухи — свои счеты с буржуйским миром, с  которым спуталась его Катя (гулявшая с офицерами и юнкерами)  и который в конечном счете оказался виновником ее нечаянной  гибели — ведь Ванька, из-за которого она погибла, тоже «буржуй».  А товарищи Петрухи поют совсем другие песни. «Скучно» —  так кончается Петрухина заплачка. И сразу вслед за ней идет  бодрая, задорная, насмешливая песня двенадцати — переиначенный ими на новый лад старинный «городской романс».

Восьмая и девятая песни — центральный и поворотный пункт  поэмы. Здесь сюжет ломается: все личное, выдвинувшееся было  на первый план повествования — бесшабашная удаль, любовная  трагедия, ревность, преступление, отчаянье и «горе-горькое»  убийцы — поглощается широкой, вольной и мощной мелодией.  Именно здесь, в песне красногвардейцев, впервые возникает  образ старого мира — «паршивого пса».  Спрашивается: почему Блок отвел столь большое место личной драме Петрухи, а потом свел ее на нет? Потому что эта сюжетная ситуация полностью отвечала его глубочайшему убеждению: в  революции все побочное, мелкое, частное, личное должно стушеваться перед основным, главным, общим, историческим. «Не та-  кое нынче время» — вот формула этого убеждения.

В своем  личном плане Блок решал этот вопрос категорически: «Революция  — это я — не один, а мы»; личного нет — «потому что содержанием  всей жизни становится всемирная Революция»; человек, которому  выпало на долю быть свидетелем рождения нового мира, должен  «как можно меньше помнить о личных слабостях и трагедиях».  Только не нужно упрощать. Категоричность решения не означала, что принять его было делом простым и легким. «Все прекрасное  трудно», — недаром твердил Блок.

Порывая со старым миром, он утверждал: «Лишь тот, кто так любил, как я, имеет право ненавидеть».  Ненависть к старому миру была в Блоке чувством господствующим,  всепоглощающим, оправдывающим все. Он понимал: конечно, вместе с насилием, ложью, подлостью и пошлостью старого мира в огне  революции неизбежно сгорит кое-что из того, что он «так любил», с  чем были связаны его одинокие «демонические восторги».