Гринев и его издатель (Капитанская дочка Пушкин А. С.) [1/3] – Часть 4

Пушкин этого не сделал. Он хотел, чтобы мы судили о его замысле по напечатанному им тексту «Капитанской дочки». Не станем нарушать его волю.

Вернемся к эпиграфам «семейственных записок» Гринева. Вторую главу Гринев назвал «Вожатый», и издатель приискал для нее эпиграф из «старинной», как он пометил, песни: Сторона ль моя, сторонушка, Сторона незнакомая! Что не сам ли я на тебя зашел, Что не добрый ли да меня конь завез: Завезла меня, доброго молодца, Прытость, бодрость молодецкая И хмелинушка кабацкая.

Снова Пушкин слегка отредактировал текст этой рекрутской песни. В первоисточнике две первые строчки звучат иначе: «Сторона ль ты моя, сторонушка, / Сторона моя незнакомая». Издатель снял, стало быть, некую жалобную интимность в обращении рекрута к «незнакомой сторонушке», придав этому обращению суховатую информативность. В результате стихи потеряли хныкающую интонацию.

В них выразил себя тот, кто не жалеет о собственной прытости или молодецкой бодрости. Конечно, и прытость, и молодецкая бодрость могут, так сказать, метафорически охарактеризовать мужика, который вывел к жилью Петрушу, не внявшего предостережению ямщика и сбившегося с пути во внезапно налетевшем буране. Но — только метафорически. «Он был лет сорока», — сказано о нем в «Капитанской дочке», а в XVIII веке человека подобного возраста уже называли пожилым. Да и не случайно, что, отвечая Гриневу, возьмется ли встречный довести его до ночлега, он уверенно возглашает: «Сторона мне знакомая…

», как бы свидетельствуя, что не имеет ничего общего с тем, кто выразил себя в эпиграфе. А вот Гринев по собственной вине оказался сперва в буранной мгле, а потом в совершенно незнакомом месте: «Постоялый двор, или, по-тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань». Он оказался там по беспечности молодости, которую и выражают «прытость, бодрость молодецкая». И «хмелинушка кабацкая» в данном случае действует заодно с ними.

Ведь как раз накануне в симбирском трактире Петруша познакомился с Зуриным, который взялся обучать Гринева гусарским манерам и обучал так прилежно, что тот «проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшествия»! Мы в фортеции живем, Хлеб едим и воду пьем; А как лютые враги Придут к нам на пироги, Зададим гостям пирушку: Зарядим картечью пушку. Подлинная ли эта «солдатская песня», как назвал ее Пушкин, предваряя ею главу «Крепость»? Или здесь заявляет о себе знаменитый пушкинский протеизм, его блистательное владение мастерством стилизации?

На эти вопросы мы ответить не сможем: текст этой «солдатской песни» в допушкинских изданиях до сих пор не разыскан. Отметим, однако, как перекликается добродушная непритязательность быта и нравов обитателей «фортеции» с тем же добродушием и с той же непритязательностью, какие подметил Петруша у обитателей Белогорской крепости. Первый же солдат — «старый инвалид», которого встретил Петруша в доме коменданта (а из «стареньких инвалидов» состояла немалая часть войска крепости), — «нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира», явно не сетуя на судьбу, заставляющую его в будущем щеголять подобным разноцветьем. И Василиса Егоровна, жена коменданта крепости, по-доброму, по-хорошему встретит сообщение Гринева о том, что его отец владеет тремястами крестьянских душ: «...ведь есть же на свете богатые люди!

А у нас, мой батюшка, — продолжит она, и мы не услышим в ее голосе никаких оттенков зависти, — всего-то душ одна девка Палашка; да слава Богу, живем помаленьку». Единственное, что ее заботит, так это дочь, за которую они с мужем не в состоянии дать приданое: «Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою». Материнская забота понятна, но в ней, как видим, сквозит и надежда на «доброго человека». В крепости Петруша очутился в окружении пристойной бедности, самодостаточного добронравия.

В окружении людей, которые, как писал Гринев о себе, «воспитывались не по-нынешнему». Вот почему я не могу согласиться с теми исследователями, кто считает, что второй эпиграф к третьей главе — из «Недоросля», как пометил его издатель, — неточен только потому, что Пушкин записал его по памяти. «Старинные люди, мой батюшка», — гласит эпиграф, тогда как Простакова у Фонвизина произносит: «Старинные люди, мой отец!» Но, всматриваясь в текст этой и других глав «Капитанской дочки», где появляется Василиса Егоровна, видишь, что «батюшка» и особенно «мой батюшка» — любимое ее обращение к слушателю, ее излюбленная присказка. Пушкин редактирует Фонвизина так же, как и Княжнина: никакого упоминания о персонаже пьесы, из которой цитирует, и максимальная приближенность своего эпиграфа к тому, как говорят, как думают и как ведут себя персонажи гриневского повествования.

«Старинные люди, мой батюшка» — так с полным правом могла сказать о себе и о своем окружении Василиса Егоровна Миронова. Так и воспринял их и нравственные принципы, которые они исповедуют, Петруша Гринев. С этой точки зрения особым смыслом наполнятся и строчки из солдатской песни, которую мы уже цитировали: «А как лютые враги / Придут к нам на пироги, / Зададим гостям пирушку: / Зарядим картечью пушку». Придумал ли их Пушкин, или они существуют независимо от него, но он соотнес их, в частности, с тем местом записок Гринева, где Василиса Егоровна рассказывает о своей дочери: «…Маша трусиха А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась.

С тех пор уж и не палим из проклятой пушки». «Звать на пирог», по Далю, и значило в старину: звать на именины. Что же испугало Машу на именинах матери? Пушечная пальба? Но в седьмой главе пушка Белогорской крепости уже выстрелит в настоящего врага.

И Маша на вопрос капитана Миронова: «Что, Маша, страшно тебе?» — ответит: «Нет, папенька дома одной страшнее». «Тому два года», — сказала Василиса Егоровна о тех своих именинах. А незадолго до этого она же рассказывала Петруше: «Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство».

Был, стало быть, Швабрин на ее именинах. О том, какие чувства испытывает к нему Маша, она сама скажет в следующей, четвертой, главе Гриневу: «Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась.

Это меня беспокоило бы страх». У Маши Мироновой, как показывают «семейственные записки» Петруши и как засвидетельствует Пушкин (о его свидетельстве мы вскорости поговорим подробней), — вещее сердце. От пушечной пальбы, как выясняется, она в обморок не упадет.

Напугал ее чем-то на именинах матери именно Швабрин. И хотя месяца за два до Петрушиного появления в Белогорской крепости Швабрин сватался к Маше, ощущение этого страха у нее не исчезло. Тем более что ее страх тесно переплетен с гадливостью по отношению к Алексею Ивановичу: «Он очень мне противен…» А это значит, что ощущает Маша Швабрина не просто как врага, но как врага заклятого, лютого…

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
Гринев и его издатель (Капитанская дочка Пушкин А. С.) [1/3] – Часть 4.




загрузка...