Глава 8 Григорий Гуковский. Изучение литературного произведения в школе – часть 1

Григорий Гуковский



1.Как направить внимание учащихся к деталям разбираемого произведения:

а) иноязычная лексика в первой главе «Евгения Онегина»;

б) переносы, перебои ритма в «Медном всаднике».

Мы должны, разбирая произведение литературы с учащимися, приучить их видеть смысл, целенаправленность, идею в любом подмеченном нами признаке произведения, любом образе, – от самых «внешних», казалось бы, мелких или «технических», до самых центральных и определяющих все содержание произведения. Например, мы изучаем «Евгения Онегина»[35]. Обратим внимание на «внешнюю» деталь: в языке первой главы романа очень много иностранных слов. Для чего здесь вся эта иностранщина? Неужто случайно? Нет, если бы она появилась здесь случайно, это значило бы, что Пушкин был плохим поэтом. У великого поэта нет случайностей такого рода, как нет «украшений», пустых орнаментов и прочего словесного позерства. У него все осмысленно, все нужно. Для чего?

Первая глава романа по преимуществу посвящена характеристике Онегина, как он дан в исходной ситуации повествования. Поэтому в ней, пожалуй, наиболее плотно, даже нарочито скоплены речевые элементы, определяющие онегинскую среду, а стало быть, и его идейное место в романе. И вот эти элементы прежде всего окрашены указанным признаком: варваризмами, притом варваризмами определенного семантического характера. В I главе «Евгения Онегина», и именно там, где речь идет о /111/ самом Онегине, варваризмов на удивление много, варваризмов явных, как бы подчеркнутых. Недаром они так часто поставлены в рифме, – ведь рифмующее слово вообще выделяется в стихе, и все его признаки – звуковые, лексические, морфологические, семантические, гораздо более подчеркнуты, ярче заметны, чем в слове, стоящем в середине стиха. Среди произведений Пушкина I глава «Евгения Онегина» выделяется нарочитым скоплением варваризмов, иностранщины, почти кокетством иноземных слов. Она выделяется этим и среди других глав романа. Разумеется, это обстоятельство – не случайность, а элемент стиля, т. е. оно заключает существенный идейно-художественный смысл. Напомню соответственные места текста:

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

В хронологической пыли...

Но дней минувших анекдоты...

Не мог он ямба от хорея...

И был глубокий эконом...

Когда простой продукт имеет.

Но в чем он истинный был гений...

Следует напомнить, что гений – в смысле гениальный человек, вдохновенный дух – было слово новое, модное, романтическое, окрашенное отчетливо как западное, как связанное с модными западными философско-поэтическими теориями.

Сердца кокеток записных...

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар,

И там гуляет на просторе,

Пока недремлющий брегет

Не прозвонит ему обед.

И далее идет особо-сгущенное накопление словесной иностранщины, и не только лексической: Онегина окружает все нерусское. Он обедает – и блюда ему подают только иноземные: «французской кухни лучший цвет», «Страсбурга пирог нетленный», «сыр лимбургский...». Одежда его – шляпа – «боливар», даже часы у него – «брегет», т. е. здесь и самое слово-имя иноземное, и происхождение предмета иноземное. И в кабинете Онегина – все предметы иноземные, привоз которых выкачивает богатства России. И книги, /112/ о которых идет речь здесь, – все иностранные. Продолжу выписки:

Еще бокалов жажда просит.

Залить горячий жир котлет[36]

Но звон брегета им доносит,

Что новый начался балет.

Театра злой законодатель,

Непостоянный обожатель

Очаровательных актрис,

Почетный гражданин кулис,

Онегин полетел к театру,

Где каждый, вольностью дыша,

Готов охлопать entrechat,

Обшикать Федру, Клеопатру...

И т. д.

Густота варваризмов здесь предельная. Но Пушкину мало русифицированной иностранщины словаря. Он подчеркивает нерусский колорит своей речи, вводя в нее иностранщину, так сказать, живьем, в её иноземном написании, режущем глаз в русском тексте, – иностранщину, не желающую подчиняться принявшей её русской речи. Таково в приведенной строфе слово «entrechat», нарочито данное во французском написании и огласовке: ведь Пушкин мог написать и «антраша». Иностранные написания пестрят в I главе:

Сперва Madam за ним ходила,

Потом Monsieur её сменил...

Monsieur l’Abbe, француз убогой...

Monsieur прогнали со двора...

Как dandy лондонский одет...

В конце письма поставить vale...

К Talon помчался...

Пред ним roast-beef окровавленный…

Beef-steak и страсбургский пирог...

Как Child-Harold угрюмый, томный...

Но и «русские» варваризмы не прекращаются:

Разочарованный лорнет...

Двойной лорнет, скосясь, наводит

На ложи незнакомых дам;

/113/ Все ярусы[37] окинул взором...

Валеты долго я терпел...

Еще амуры, черти, змеи

На сцене скачут и шумят;

Еще усталые лакеи... и т. д.

Уединенный кабинет...

И опять

Все украшало кабинет

Философа в осьмнадцать лет.

Обычай деспот меж людей...

В своей одежде был педант

И то, что мы назвали франт[38].

Пушкин был внимателен, создавая I главу, именно к вопросу о происхождении примененных им слов, к вопросу об их национально-историческом колорите. Далее идут: «маскарад» (25), «профили голов» (27), – «зале» (28), опять «лорнет» (29), «сплин», «бостон» (38), опять «сплин» (39)... Ту же тенденцию «варваризировать» текст I главы мы можем наблюдать иной раз еще более отчетливо, в черновиках её[39].

Пушкин был озабочен не только скоплением иностранщины в тексте I главы романа, но и тем, чтобы читатель непременно заметил это скопление, отдал себе отчет в нем. Он знает, что для того читателя, который не заметит нарочитости этого скопления и не поймет его смысла, исчезнет существенный элемент идейной конструкции романа, окажется невнятной та черта в характеристике среды Онегина и его самого, которая необходима для правильного понимания замысла всей вещи. Поэтому он стремится как бы раскрыть свой прием, указать его перстом, исключить возможность невнимания к нему даже для самого невнимательного читателя. Он шутит, но ведь и шутки Пушкина полны смысла:

В последнем вкусе туалетом

Заняв ваш любопытный взгляд,

Я мог бы пред ученым светом

Здесь описать его наряд;

/114/ Конечно б, это было смело,

Описывать мое же дело:

Но панталоны, фрак, жилет –

Всех этих слов на русском нет;

А вижу я – винюсь пред вами,

Что уж и так мой бедный слог

Пестреть гораздо б меньше мог

Иноплеменными словами.

Хоть и заглядывал я встарь

В Академический словарь.

Едва ли найдется наивный человек, который поверил бы пушкинской шутке, понял бы её в прямом её смысле, который подумал бы, что бедный Пушкин не сумел подобрать русских слов, не сумел справиться с засильем варваризмов в своем стиле. Ведь справился же он с ним в тех местах романа, где речь идет о Татьяне и где слогу придан в основном явно русский характер, 26-я строфа I главы, наоборот, указывает читателю на сознательность варваризмов в этой главе и попутно еще раз подчеркивает, что Онегин окружен предметами, даже не имеющими русских названий, настолько они иноземны; это – предметы одежды, казалось бы – мелочь, однако неверно было бы считать их мелочью: форма одежды на протяжении всей первой половины XIX века, и даже раньше, не считалась пустой условностью. Ей придавалось значение идеологического символа, иногда даже знамени, декларации. Короткие брюки (culotte) во Франции времени революции были знаком аристократии, а длинные – демократии; недаром демократы назывались санкюлотами, т. е. носили имя по одежде[40]. Фригийская шапочка была символом революции. Павел I запретил и свирепо изгонял фраки и цилиндры («круглые шляпы»), как символ буржуазной идеологии и революции. В начале 1820 годов во всей Европе консерваторы носили шляпы с короткими полями, а либералы с широкими. Грибоедов считает важным ополчиться против западного фрака, выступив за русскую одежду; этот самый фрак с принадлежащими ему жилетом и панталонами и попал у Пушкина в характеристику Онегина. Еще значительно позднее попытки славянофилов носить древнерусскую одежду пресекались властями, как крамола в действии. То же было даже с прическами: Петр I запрещал бороды, – и это было политическим актом; Наполеон стал носить прическу /115/ императора Августа («пробор»); в 1810 годах мужчины и дамы носили прически раннего романтизма, а затем появились бакенбарды (в том числе и пушкинские), тоже романтические, но теперь уже и демократические, нарушавшие нормы римского имперского бритого величия, а скорее напоминавшие о романтических разбойниках. Следовательно, в условиях быта и мышления эпохи тема костюма Онегина вовсе не была незначащим пустяком.

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
Глава 8 Григорий Гуковский. Изучение литературного произведения в школе – часть 1.