Что вы проходите сейчас по литературе – Часть 7

…Мы всё ещё слишком часто не умеем видеть идею там, где перед нами образ, т. е. искусство по преимуществу. И тем самым мы готовы отдать образ, т. е. в сущности искусство, эстетству, безыдейности, отрывая его от идеи и внушая отношение к нему, как к условной, пустопорожней «красоте».

Надо додумывать вещи до конца. Надо понять, каков принципиальный и объективный смысл нашей повседневной практики, к которой мы иной раз так привыкли, что не думаем о её характере и идеологической подоплеке. Словесники смело говорят о содержании произведения вне его формы, об идеях отдельно от образов. Это значит, что они фактически игнорируют в таком случае закон неотторжимости формы от содержания, игнорируют идейность как принцип понимания образности.

Это значит, что для них форма – это нечто отдельное от содержания, а образ – от идеи, что форма и образ для них – нечто внешнее и случайное по отношению к содержанию и идее. Это значит, следовательно, что для них содержание и идея могут выражать себя как-то помимо формы и образа, независимо от них. Это значит, в конце концов, что форма, структура, стиль произведения, его образная система для них – лишь некий эстетический придаток, украшение содержания, что для них существует якобы какая-то «чистая» форма, красота, не являющаяся красотой по отношению к содержанию.

Так обнаруживается в практике некоторых наших словесников – и учителей, и ученых – глубочайший порок эстетства, порок формализма. Потому что забвение формы – это ведь оборотная сторона формалистического эстетства. Так оно и было всегда. Культурно-историческая школа усердно сражалась с теориями «чистого искусства», но это был спор внутри oдногo художественного мировоззрения, более спор оценок, чем спор различных точек зрения на искусство. Сторонники обеих борющихся сторон считали, что содержание (идея, тенденция) – само по себе, а форма (красота и т. п.) – сама по себе. Разница – конечно, весьма важная /44/ – заключалась в том, что одни хвалили содержание и ни во что не ставили «красоту», а другие наоборот.

В этом смысле Павел Кирсанов и Базаров – люди враждебных лагерей, но одной методологии (которая и была методологией Тургенева). А вот, например, методология художника Михайлова в «Анне Карениной» – это совсем дрyгoe дело: для него не может быть разделения на «красоту» и «идею», на «технику» и «талант» и т. п. То же самое мы видели и переживали в наши дни. Вульгарный социологизм и формализм – две стороны одной медали, хотя обе эти стороны ожеcтoченно боролись друг с другом.

Принципиально, методологически они сходились на одном – на идее «самовитого» слова. Концепция словесною искусства, как противостоящего языку «жизни», концепция двух функций языка – «коммуникативной» (якобы внехудожественной) и эстетической (якобы не коммуникативной) – эта концепция в такой же мере пpизнавала форму самодовлеющей сущностью, как и концепция, разрешавшая историку литературы говорить о содержании вне формы.

Теория «установки на выражение» как отличия художественной словесной конструкции от всякой другой пpизнавала, что выразительность его – функция самой себя, что «выражение» ecть некое абстрактное самоудовлетворение духа, независимо от выражаемого или безразличное к нему. Иначе говоря, искусство заключалось, согласно этому взгляду, в игре воплощения безразлично чего yгoдно, – и значит, структура воплощения довлела сама себе.

Формализм высоко ценил искусство, понятое таким именно образом, и, высоко ценя его, он сделал немало полезного в смысле подбора сырых материалов изучения форм искусства и в смысле воспитания словесников, умеющих разбираться в этих формах. Потому что вульгарные социологии другие, близкие к ним, филологи нередко не умели, да и до сих пор не умеют отличить ямба от хорея и метафоры от метонимии, – а это то же самое, как если бы геометр неумел бы отличить треугольника от трапеции. Но формализм рухнул и рассыпался, потому что он не хотел понять искусcтвo таким, какое оно ecть на самом деле, потому что на место искусства он подставил пустоту – форму, а на меcтo формы – нечто реально не существующее – прием.

Вульгарный социологизм понимал искусство, по сути дела, так же, как формализм, но он просто считал искусство /45/ побрякушками и ерундой. К сожалению, он, хоть и побитый, еще живой и гуляет по нашим книгам, аудиториями школьным помещениям, гyляет в маске, которая не может скрыть eгo. Формализм декларировал борьбу против понимания произведения литературы, как сосуда с вином: вино – содержание, посудина – форма. Но что противопоставил этому пониманию литературы формализм? Он сказал: содержание – это стекло, или бронза, или золото, из коего сделан сосуд (материал), а форма – это прием обработки материала. А что же вино? Вино – это якобы метафизическая фикция. Его не нужно. Вино – это низкий быт. А искусство – это нечто высокое и прекрасное. А что такое прекрасное? Формалисты не хотели отвечать на этот вопрос, они чурались философии.

Тут все дело было в том, что вино неинтересно, когда амфора сделана с совершенством. Форма, конечно, осмыслялась, ибо невозможно изучать бессмысленное явление. Но смысл её был вынесен за скобки, – этот смысл был един для всей литературы, и определялся он, главным образом, отрицательным признаком – тем, что форма – не содержание. Само собой разумеется, этот смысл был уже содержанием. «Прием» – это было уже содержание. Понимание искусства как борения приема и материала – это было целое мировоззрение. Но что же получалось? Содержанием произведений литературы прошлого объявлялось мировоззрение формалиста, изучавшего это произведение. Метод исследования становился единственным объектом исследования. История литературы ликвидировалась, потому что вся она включилась в самосознание исследователя, в методологический солипсизм.

Значит, все-таки вино отделялось от сосуда.

А это значит, что сосуд, попросту говоря, выглядел, как украшение. Это было не украшение вина, и даже не украшение материала приёмом его обработки, а украшение жизни процессом свободной обработки материала, украшение жизни игрой, отменой истории, т. е. необходимости, самозамыкание в свой творческий мир и произвол. А в итоге – всё-таки то же самое, искусство, красота, эстетическое – не как элемент действительности и идея, не как «содержание», а как украшение, как украшательство, хотя бы – для формализма – украшение поглощало, ликвидировало, выводил за пределы видимого самое украшаемое (материал, жизнь, историю). /46/

Что же касается вульгарных социологов и других, им подобных, то у них дело обстояло и обстоит попроще. Тут прямо признается, что красота – это шоколад, делающий горькую пилюлю удобопроглотимой, это украшение идеи, педагогический трюк для более приятного усвоения идеи читателем.

Я знаю, что многие из словесников, практически думающих именно так, возмутятся, если предъявить им обвинение в «украшательстве», в дешевом эстетизме. Я верю, что они возмутятся искренне. Но это докажет только одно: то, что они не ведают, что творят.

Нужен реферат, сочинение, конспект? Тогда сохрани - » Что вы проходите сейчас по литературе – Часть 7 . Готовые домашние задания!

Предыдущий реферат из данного раздела: Лес – Часть 2

Следующее сочинение из данной рубрики: Организация исследовательской деятельности учащихся на уроках литературы (тема любви в повести И. С. Тургенева “Ася”) – Часть 10

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
Что вы проходите сейчас по литературе – Часть 7.