Андрей Битов

Андрей Битов перешагнул рубеж, отделяющий постсоветскую литературу от советской, так легко, как будто его и не было. Это, конечно, не так. Власть не могла не влиять на писателя. В книге статей и эссе "Новый Гулливер" Битов пишет: "Тот предельный опыт взаимоотношений с властью, который мы все, люди советского периода, включая художников, включая писателей, приобрели за свою жизнь, настолько ни с чем не сравним, что его и опытом не назовешь, да и взаимоотношениями тоже. Что тут взаимного? Сначала попытка оправдаться перед властью, попытка оправдать ее, потом попытка расправиться с ней; наступает, наконец, попытка оправдаться перед собой. И только она, последняя, отчасти дышит свободой, то есть может стать темой для художника".

Под давлением власти литература приобретала капризные, причудливые, фантасмагорические и - по крайней мере, с точки зрения эстетики - далеко не всегда уродливые очертания. Во всяком случае, отношения Битова с властью сплетались в сложный и даже красивый узор. В своем письме он ее не замечал, но учитывал, как невидимую гравитационную ловушку, искривляющую вокруг себя пространство. Вынужденный принимать в расчет влияние ее силовых линий, он научился строить повествование вдоль них - так, что они скорее помогали, чем мешали разворачиванию текста.

Очевидцы рассказывают, что советский комедиограф Эрдман не только писал смешные скетчи, но и прекрасно читал их со сцены, несмотря на то что отчаянно заикался. Эрдман научился совмещать заикание с долгими паузами, которые делали его выступления особенно эффектными.

Для Битова давление власти было дефектом речи, который жить ему мешал больше, чем писать. Так, известный в литераторской среде умом и прозорливостью, Битов считал коммунизм последней попыткой удержать империю. Отсюда он сделал практический вывод: занялся художественным освоением ее окраин, пока они сами не стали метрополией. Знаменитые "Уроки Армении" - лишь один из плодов этой писательской расчетливости.

Однажды Битов сказал, что Набоков - это образ той русской литературы, какой она бы стала, не будь Октябрьской революции. Отталкиваясь от этого замечания, можно сказать, что Битов советскую литературу не пережил, а аккуратно обошел по периметру, причем с внешней стороны. Поэтому даже в самые тяжелые времена он умел придавать вынужденному молчанию сибаритскую форму праздных размышлений. В предисловии к тому же "Новому Гулливеру" Битов пишет, что на эпоху безвременья он откликнулся проектом целой литературы, переведенной в сослагательное наклонение: "В пору безгласности меня занимало, праздно, что бы могли написать наши классики в наших условиях. Как бы выглядел Чехов, доживи он до 37-го, или Блок, доживи он до 41-го Я хотел бы написать о Леониде Добычине как о советском Джойсе, о Варламе Шаламове как о Чехове, о Солженицыне как о Таците, о традициях древней восточной прозы в творчестве Зощенко и о пещерах раннего христианства - у Платонова <...> мне не хватило безвременья".

Молчание безгласности выталкивало Битова на просторы виртуальной, альтернативной вселенной. Окружающая реальность, губившая одних и развращавшая других, вынудила Битова освоить вымышленный мир, где он был хозяином положения. Так, выворачиваясь из-под ига власти, он угодил в новейшую мировую литературу, занятую теми же темными отношениями искусственного с естественным.

У Битова этот конфликт связан с проблемой отражения, которой посвящена одна из его самых замысловатых и самых удачных книг - "Преподаватель симметрии". Предмет ее - отраженная реальность, представленная зеркалами, фотографиями, картинами, энциклопедиями.

Так, один из составляющих книгу этюдов рассказывает о писателе, ставшем жертвой дьявольского искушения: он отказался от реальной земной любви ради вымышленного художественного суррогата. Писатель влюбляется в фотографию женщины, тратит жизнь на то, чтобы найти ее оригинал, и, найдя, понимает, чем он пожертвовал, приняв отражение - фотографию - за реальность. Этот "урок" учит тому, что симметрия - не тождество, а подобие. Человек больше своего отражения. Герой впервые увидел женщину в парикмахерских зеркалах. Описывая этот эпизод, он говорит: "Стоило бы мне повернуть голову направо - и я бы увидел ее живую". Текст умышленно проговаривается: "живая" и отраженная женщина - совсем не одно и то же. (Такое же открытие совершила Алиса в Зазеркалье.)

Противоречие между предметом и его отражением - конфликт человека и писателя. Создавая химеры, автор живет в искусственном, им же сочиненном мире. Более того, и сам писатель - химера: "Все, кого мы читаем и чтим, сумели выдумать из себя того, кто писал за них. А кто же тогда они сами, помимо того, кто пишет?"  Впрочем, и эти горькие слова произносит не автор, а его герой - еще одно отражение. Сам же Битов ищет обходной маневр: чтобы не заблудиться в лабиринте зеркал, надо их разбить, но так, чтобы не уничтожить зазеркальную вселенную. Объединить вымышленный мир с подлинным, вторичную - культурную - реальность с первичной, жить одновременно в двух мирах - вот задача, которую перед нами ставит эпоха, потерявшая "сырую" действительность в игре культурных отражений.

Западный читатель воспринимает Битова как типично русского писателя, а значит, как автора, от которого ждут сложной, многословной, обильной деталями, богатой нюансами, обремененной самоанализом психологической прозы. То есть нечто среднее между Толстым и Достоевским. Между тем Битов отнюдь не безропотно воспринимает навязываемую ему роль продолжателя отечественной классики. Он не только блюдет ее традиции, но и опровергает их. "Больше половины своего творчества, - признается Битов, - я потратил на борьбу со школьным курсом литературы".

Эту, мятежную, сторону его таланта помогает раскрыть мой любимый персонаж Битова, с которым и он никак не может расстаться. Впервые этот герой появился в повести "Человек в пейзаже": реставратор, художник-дилетант, философ и гений от алкоголизма Павел Петрович. Иронией тут и не пахнет. Жестокое, со знанием дела описанное пьянство - важнейшее условие напряженного интеллектуального монолога, который составляет содержание повести. Вслед за Веничкой Ерофеевым Битов рассматривает пьяное рассуждение как освобожденную от тела мысль. Алкогольный гений Павел Петрович превращает его в чистейшую мыслительную функцию. Он - рупор идеи, отвлеченной от каких-либо низменных забот (не считая, естественно, проблемы закрытых магазинов). Битов очень точно изображает алкогольный разрыв между духом и телом: "Голос Павла Петровича звучал отчаянно, словно он уже не догонял мысль, а убегал от нее, и она его нагоняла".

В повести Битова оторванная очередным стаканом портвейна мысль живет своей жизнью, как нос майора Ковалева. Связь героя с высказанным им суждением слабеет, превращается в еле заметную зависимость, в театральную условность. И вот мы вступаем в мир чистых, не осложненных психологическими мотивами идей. Прежде всего Битов стремительно очерчивает центральный конфликт своего творчества: человек и пейзаж. Немой мир состоит из отдельных предметов - камней, деревьев, облаков, не осознающих, что они часть общности, часть "пейзажа". Только под взглядом человека отдельное становится единым, хаос - гармонией. В повести Битова - это центральная мысль, которая не дает покоя ни автору, ни герою. Если камни и деревья не знают о соседстве друг друга и становятся пейзажем лишь в наших глазах,  то человек является если не автором, то соавтором пейзажа. Отсюда следует, что взгляд - есть творческий акт. Реальность - плод коллективного воображения. Всякий прохожий может стать свидетелем таинства рождения. Перед каждым из них - нас - стоит задача: составить из мириадов фактов картину, выстроить отдельные, вроде бы и не связанные между собой элементы в сюжет. Мир отражается в нашем на него взгляде. Более того, он существует только тогда, когда мы на него смотрим. Взаимоотношение человека с пейзажем - это диалог творца с его творением. Поэтому Павел Петрович считает Бога коллегой, художником, который ждет нашей оценки Его творения: "Не то, что мы похвалим, а то, что - поймем! Понимание, неодиночество - в этом смысл творения, как и художественного создания".

Вместе с автором Павел Петрович мечется в поисках этой точки, в которой смыкаются немой и говорящий миры.

Так Битов выстраивает последовательный ряд тождеств: жизнь есть искусство, искусство есть понимание, понимание есть божественный замысел о человеке. При этом он категорически утверждает: "То, чему можно научиться, не есть искусство". Поэтому, как бы грандиозны ни были теоретические построения Павла Петровича, картины его бездарны. Нужную точку зрения он не нашел. Пейзаж остался без человека.

Изображая плутание художника по лабиринту химер, Битов стремится нащупать некий стержень, некую красную нить, которая может оказаться путеводной. В финале "Человека в пейзаже" автор с временным облегчением растворяет лукавое мудрствование своей повести в умилении от живого тепла. К нему, пишущему последние строчки книги на кухне деревенского дома, на ноги забираются погреться цыплята: "Кто мне сейчас скажет, что я не жив, если на мне, живом, согреваются цыплята, и мы все втроем сейчас живы, живы и выживаем, борясь пусть с разным, но все - с холодом?"

Битов закончил повесть "с цыпленком на правой ноге", указывающим на ключ к повести. Разъятый анализом мир может объединить только живое, ибо его-то разъять никак нельзя. Вернее, можно, но тогда это уже не живой цыпленок, а мертвый - скажем, цыпленок табака.

Органика, хранящая тайну всего живого, - прообраз целостности. В эссе "2500 лет философии" Битов пишет: "Специализация <.. .> поссорила человека с миром, раздробив его, отделив человека от природы. Этот торжествующий от имени человека союз "И" тому доказательство:  человек и природа, человек и космос, человек и закон, человек и общество, человек - и все остальное, - союз этот из соединительного давно стал разъединительным. Потребность обобщающего, культурного и философского взгляда на жизнь стала насущной для человека".

В поисках экологической целостности Битов придает самой своей прозе органический характер. Его текст, как куст кораллов: из каждой повествовательной веточки рождается новое ответвление. Каждая идея пускает отростки. Литература превращается в живой организм. Свидетельство его жизнеспособности - способность к росту, а значит, принципиальная незавершенность. Не зря Битов "Человека в пейзаже" закончил знаменательным образом: из последнего предложения он убрал точку, выпустив вышеупомянутого цыпленка на синтаксическую свободу.

Нужен реферат, сочинение, конспект? Тогда сохрани - » Андрей Битов . Готовые домашние задания!

Предыдущий реферат из данного раздела: Дарунок драматичного письменника

Следующее сочинение из данной рубрики: А. П. Чехова писатель-сатирик

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
Андрей Битов.