А. Белецкий. Первый исторический роман В. Я. Брюсова – Часть 3

По мере того, как разыгрывалась реакция, отход от общественных интересов в область личных переживаний интимного характера становился заметнее и у Брюсова. Тема "Мюнстера" отпадает, отпадает и идея встречи героя с Мартином Лютером: рамки исторического содержания вновь сужаются: из XVI века будет показана только одна его сторона - развитие демонологических воззрений, "оккультных знаний"; это будет фоном для раскрытия "особенностей психологии женской души" - задачи, к которой не раз Брюсов возвращался в своей прозе и после "Огненного ангела" (см. предисловие к сборнику "Ночи и дни", 1913).

Постепенно отходит на роль эпизодического лица и Агриппа. Если он и не был, вопреки сообщению журнала "Искусство", главным героем повести, то первоначально должен был занимать в ней гораздо более видное место. В одном из эскизов "Молота ведьм" итальянец Паоло, как оказывается, приезжает в Кельн со специальной целью видеть Агриппу. В одном из набросков плана "Повести о ведьме" ученик Агриппы Иоганн Вейер должен был встретиться с героем уже во второй главе и, по-видимому, рассказывать о выступлении Агриппы на защиту женщины, обвиненной в колдовстве властями города Меца в 1519 году. В одном черновом наброске "Огненного ангела" герой повести Рупрехт присутствует на публичной лекции Агриппы. Там же предполагалось отвести известное место для изложения оккультных теорий Агриппы и, в частности, его учения о демонах. Все это при окончательной обработке было сокращено, и фигура Агриппы стала фигурой второго плана, как и позже привнесенная в сюжет встреча с Фаустом.

Наконец, в декабрьском номере "Золотого руна" 1906 года появилось сообщение о том, что Валерий Брюсов закончил большой исторический роман "Огненный ангел". С первого номера "Весов" 1907 года роман начал печататься отдельными главами, которые, действительно, посылались в журнал со многими поправками, подклейками - почти в черновом виде: произведение дорабатывалось во время печатания, работа над ним продолжалась и после того, как уже вышло первое издание - оттиск из "Весов" в двух книгах с виньетками И. Заттлера, напечатанное в количестве 800 экземпляров. Только текст второго издания 1909 года, "исправленного и дополненного примечаниями", - с виньетками и заставками по старым немецким гравюрам - является текстом, более или менее установившимся. Для дальнейших - несостоявшихся - изданий в составе полного собрания сочинений (1914 г. - "Сирина" и 1922 г. - Гржебина) Брюсовым внесены были лишь незначительные поправки и сокращены примечания.

Можно утверждать, что в кругах, близких к поэту, "Огненного ангела" ждали с нетерпением и восторгом. Друзьям и поклонникам были известны увлечения Брюсова спиритизмом, его занятия оккультизмом. Прозвание "мага" в этом кругу, прочно установилось за Брюсовым. Оно стало почти трафаретом во всех стихотворных обращениях учеников и сверстников к поэту. "О тайн ключарь, проникший руны", - обращается к нему, например, Вячеслав Иванов, обязанный Брюсову своим знакомством с сочинениями Агриппы. "Волшебник бледный" (Вячеслав Иванов), "застывший маг в венце из звезд" (Андрей Белый), "вещий маг" (С. Соловьев), "мудрец упорный", вкушающий "яды вещих книг" в ночной тиши (Рославлев), поэт, "начертавший свой круг и ставший в нем", очевидно, для магического заклинания (Койранский), и т. п. - таких примеров из стихотворных посланий к Брюсову можно подобрать сколько угодно. Нетерпение "мистиков" поэтому вполне понятно. Но роман вышел - и мистики разочаровались.

Роман вообще не имел большого успеха у русских читателей - такого успеха, который в свое время выпадал, несомненно, на долю хотя бы исторической трилогии Мережковского. "Свои" откликнулись на него почтительно и сочувственно, но сдержанно. Статья Андрея Белого, напечатанная в "Весах" (1909, Љ 9) и перепечатанная в сборнике "Арабески" (1911), в сущности, больше полемизирует с модернистским "демимондом" (полусветом), с эпигонами, представителями "символической толкучки" и т. д., - чем разбирает роман. Ценность последнего Белый видит именно в том, что в нем отсутствуют черты "модернизма": в отсутствии всякой погони за эффектностью, в простоте и даже в растянутости, "святой скуке", заставляющей вспомнить Вальтера Скотта. Это роман "для немногих": "образец высокой литературы для небольшого круга истинных любителей изящного", "избранная книга для людей, умеющих мыслить образами истории".

Вероятно, без глубокого убеждения в справедливости своих слов, Андрей Белый, заканчивая свою рецензию, главную ценность романа усматривает в том, что это произведение "извне историческое, изнутри же оккультное", потому что образы Агриппы и других мистиков старины, вызванные Брюсовым, якобы в высшей степени современны. "Брюсов в своем романе является то скептиком, то суеверно верующим оккультистом": он играет с читателем, но истинно проницательный читатель поймет эту "хитрость" и, очевидно, пойдет дорогою приобщения к тайнам, какую ему будто бы указал Брюсов. Мы увидим, насколько произвольно это утверждение Белого.

Другой критик - Эллис в своей книге "Русские символисты" (1911), посвященной панегирическим характеристикам Бальмонта, Брюсова и Белого, от подробного разбора "Огненного ангела" счел нужным уклониться. Конечно, это "гениальный психологический роман", в котором все примечательно - и знание эпохи, и композиция, и форма; это произведение, "давшее впервые у нас в России образец большого прозаического произведения, в котором индивидуальная трагедия нечеловеческой любви и жажда высочайшего знания облечены в форму исторически-объективного, местами даже бытового повествования". Но это не есть произведение строго символическое. "Явления (люди и вещи) изображены в нем не под углом преломления воплощаемой в них идеи, а сами по себе, как кристаллизованные формы эпохи; они все освещены не с точки зрения Verganglichkeit (преходящего) и рисуются перед нами не как Gleichniss (подобие) {Имеется в виду гётевский стих из конца "Фауста": "Все преходящее - только подобие (символ)".} - что требуется прежде всего методом и существом символического творчества. Все явления здесь, напротив, отпечатлелись своей внешней, раз навсегда мелькнувшей, формой, формой конкретной и относительной".

Если Андрей Белый вспоминал по поводу Брюсова романы Вальтера Скотта, то Эллис относит "Огненного ангела" к романам флоберовского типа. Это, конечно, "большое искусство", с его точки зрения, но не то, которого ему и его единомышленникам хотелось бы от Брюсова. Ожидания "мистиков" обманулись. "Поэт-маг" написал роман на "магические темы", но как написал? Почти как реалист. Андрей Белый пробует затушевать это. Эллис, при всей почтительности, вынужден все же, скрепя сердце, признать этот "промах" Брюсова. Много позже в книге своих воспоминаний Андрей Белый сам косвенным образом отказался от попытки истолковать "Огненного ангела" в благоприятном для мистиков смысле и нарисовал иной портрет Брюсова, отнюдь не схожий с обликом "мага, застывшего в венце из звезд", но к этому мы еще возвратимся. Появление отдельного издания повести было отмечено во многих газетах - столичных и провинциальных, в критических замётках журналов, но во всех этих откликах мы не найдем ни одной сколько-нибудь серьезной попытки разобраться в произведении. Вспомним, в каком состоянии находилась вообще в те годы литературная критика, в лучшем случае дававшая талантливую импрессионистскую зарисовку впечатления критика-читателя, в худшем - состоявшая из набора пустых и ни к чему не обязывающих слов и совершенно субъективных оценок. Измайлову {Измайлов А. Помрачение божков и новые кумиры. М., 1910. С. 91-92.}, например, роман показался "сколком" с "Мельмота Скитальца" Матюрена, с гофмановского "Эликсира сатаны" - вероятно, по наличности в нем, как и в двух названных вещах, демонологических мотивов. "Приключения рыцаря и загадочной девушки в старинных гостиницах, в монастырских стенах не идут за пределы старинных рыцарских романов". Какие именно "старинные рыцарские романы" имел в виду критик - романы ли "круглого стола" или романы об Амадисе Галльском, неизвестно: во всяком случае, ни в первых, ни во вторых нет-никаких приключений в гостиницах или монастырских стенах. Роман удручает критика своим излишним документализмом: видно, как поэт "кряхтит, и не слышно его восторженного голоса". Так и П. С. Коган характеризовал роман как "научное исследование, испорченное приемами романиста" и "роман, испорченный приемами исследователя": он не находил у Брюсова "непосредственного проникновения", "художественного прозрения" {Коган П. С. Очерки по истории новейшей русской литературы. М., 1910. Т. III. Вып. 2. С. 109.} - подобно тому, как Ф. Батюшков, позднее писавший в венгеровской "Русской литературе XX века" о Брюсове, не находил в нем произведения, которое "захватывало бы силой характеров или идейным содержанием" {Русская литература XX века. 1914. Вып. 2. С. 131-132.}. Справедливы ли или нет оценки всех этих критиков, мы увидим дальше: пока надобно только отметить, что оценки эти вовсе бездоказательны, а замечания по поводу частностей романа свидетельствуют либо о плохом знании истории литературы вообще, либо о небрежном отношении к брюсовскому роману.

Нужен реферат, сочинение, конспект? Тогда сохрани - » А. Белецкий. Первый исторический роман В. Я. Брюсова – Часть 3 . Готовые домашние задания!

Предыдущий реферат из данного раздела: Мир без отечества и отчества. (тема отцовства в творчестве Михаила Шолохова) – Часть 5

Следующее сочинение из данной рубрики: Антон Павлович Чехов. Три сестры – Часть 10

Спасибо что посетили сайт Uznaem-kak.ru! Готовое сочинение на тему:
А. Белецкий. Первый исторический роман В. Я. Брюсова – Часть 3.